Эксклюзив
23 октября 2014
4813

Виктор Шаповалов: Западный миф о России и его структура.

Мы употребляем слово "миф" НЕ как синоним ложного сознания или ошибочного представления, а в широком философском смысле - КАК СОВОКУПНОСТЬ ВЗАИМОСВЯЗАННЫХ СТЕРЕОТИПОВ СОЗНАНИЯ (Т. Е. КАК СИСТЕМУ), ОСНОВАННЫХ ПО ПРЕИМУЩЕСТВУ НА ВЕРЕ И НЕ ПОДВЕРЖЕННЫХ ОСОЗНАННОЙ РЕФЛЕКСИИ ПРИ ОБЫЧНОМ ("НОРМАЛЬНОМ") ТЕЧЕНИИ ЖИЗНИ. С позиций многих современных исследователей (А. Ф. Лосев, К. Хюбнер) миф не есть только лишь достояние древнего мышления. Сознание человека мифологично по своей природе.
Миф представляет собой, в первую очередь НЕ намеренные искажения, а те модели восприятия, которые рождаются спонтанно и обусловлены коренными свойствами ментальности и культуры - в рассматриваемом случае, - западных.
Миф следует отличать от изолированных стереотипов, которые могут и не сложиться в целостную систему. Так, внутри западного мира существуют определенные "семейные" стереотипы относительно особенностей национального характера, типа: "все англичане холодные", "французы жадные", "итальянцы разговорчивы и многодетны" и т. п. Однако во всестороннюю и взаимосвязанную мифологическую систему они не складываются. Этому препятствует как географическая, так и культурная близость народов Запада. Миф предполагает определенную дистанцированность по отношению к мифологизируемой реальности. Тем самым, само существование мифа свидетельствует о факте известной чуждости объекта мифологизации по отношению к тем, кто является носителем мифа.
Миф играет важную роль в жизнедеятельности человека, так или иначе, определяя (хотя, конечно, и не целиком) все стороны человеческого бытия. Наибольший интерес представляют КОЛЛЕКТИВНЫЕ МИФЫ, выражающие некоторые идеализированные представления данной общности людей об особенностях данной общности, её месте в мире и об отношении к другим общностям.
Именно такой коллективный миф о России, характеризующий отношение к России среднего западного человека, и будет нас интересовать в первую очередь. О коллективном мифе можно судить, конечно, лишь по высказываниям отдельных людей, но предметом нашего специального интереса останется некоторая общая картина, складывающаяся из разнообразных высказываний многих лиц.
Изучение западного мифа о России, как и в целом западного образа России, находится сегодня в начальной стадии. На общем фоне невнимания к особенностям западного мифотворчества относительно России выделяются работы В. Мединского (впрочем, в них рассмотрены скорее отдельные стереотипы западного восприятия) и работа В. Елистратова "Россия как миф (к вопросу о структурно-мифологических типах восприятия России Западом)", опубликованная в первом номере ежегодника "Россия и Запад: диалог культур". [Елистратов В. С. Россия как миф (к вопросу о структурно-мифологических типах восприятия России Западом)// Россия и Запад: диалог культур. Вып.1. М. 1991.] На ряд положений статьи Елистратова мы будем опираться в дальнейшем изложении.
Автор выделяют несколько структурных типов западного мифа о России. Первый из них условно назван БЫТОВЫМ. "Как правило, он выстраивается по этнографически-природоведческому сценарию, в него входят мифологемы, связанные с климатом и национальной психологии мифологизируемой страны. Сюда же могут входить эмблемы материальной культуры (водка, тройка, балалайка, самовар, матрёшка и т. п.)." Бытовой миф зарождается в рамках литературы путешествий. Западные путешественники издавна уделяют внимание описанию быта, нравов, привычек и обычаев россиян.
При кажущейся простоте задачи описания бытовой стороны, в действительности она исключительно сложна. "Дело в том, - отмечает Елистратов, - что понимание бытового уровня культуры требует вживания в себя. А поскольку организация быта в России с точки зрения цивилизации Запада стоит на достаточно низком уровне, то цивилизованный человек, как правило, не идет на бытовое снижение. Он предпочитает оставаться в искусственно созданных для него условиях (отели и т. д.) и занимает позицию пассивного наблюдения. Со стороны же многие явления бытовой культуры остаются не ясными, а объяснения их в рамках привычных "цивилизованных" представлений еще больше их искажают".
Справедливости ради следует отметить, что внимательные западные исследователи России не ограничивались позицией стороннего наблюдателя, позицией туриста. Некоторые из них провели в России по несколько лет, разделяя с россиянами все неудобства и трудности повседневной жизни. Однако НЕ их труды легли в основу бытового мифа о России. Серьезные и обстоятельные исследования НЕ В СОСТОЯНИИ ИЗМЕНИТЬ БЫТОВОЙ МИФ, поскольку он постоянно подкрепляется поверхностными впечатлениями туристов, фиксируется индустрией туризма, рекламой, воспроизводится записками путешественников и т. д.
Еще один структурный тип мифа - ЛИТЕРАТУРНЫЙ. Он вырастает из западной интерпретации русской классической литературы. В основе литературного мифа лежит отождествление художественного мира русской классической литературы и российской реальности как таковой. Литература выступает как непосредственное отражение жизни. Молчаливо предполагается, что по литературным образам можно с достоверностью судить о жизненных реалиях: "литература равна жизни". При этом во внимание принимаются произведения, получившие признание на Западе, наиболее понятные и доступные западному менталитету. Это произведения таких авторов как Достоевский, Чехов, Тургенев, Герцен, Гоголь, Толстой и др., но не, к примеру, С. Максимов, Лесков, Мельников-Печерский и т. п.
Данный тип мифологического восприятия России свойствен не только Западу, но и части российской интеллигенции. В то же время многие русские мыслители писали о неправомерности прямого переноса образов художественной литературы на реальность. Уместно привести слова И. Солоневича, выдержанные в остром полемическом тоне.
"Психология народа не может быть понята по его литературе, - пишет Солоневич. Литература отражает только отдельные клочки национального быта - и, кроме того, клочки, резко окрашенные в цвет лорнета наблюдателя. Так, Лев Толстой, разочарованный крепостник, с одной стороны, рисовал быт русской знати, окрашенный в цвета розовой идеализации этого быта, и, с другой, отражал чувство обреченности родного писателю слоя. Ф. Достоевский - быт деклассированного и озлобленного разночинца, окрашенный в тон писательской эпилепсии. А. Чехов - быт мелкой интеллигенции, туберкулёзного происхождения. М. Горький - социал-демократического босяка. Л. Андреев - просто свои алкогольные кошмары. Алкогольные кошмары Эдгара По никто не принимает за выражение северо-американского духа, как никто не принимает байроновский пессимизм за выражение великобританской идеи. Безуховы и Болконские могли быть. Каратаевых и Свидригайловых быть не могло. Плюшкины могли быть, как могли быть и Обломовы, но ни один из этих героев никак не характеризует национальной психологии русского народа" [Солоневич И. Народная монархия. М. 1991. С.22. ].
Солоневич пишет также и о том, что немцы накануне войны с Советским Союзом тщательно изучали русский национальный характер по произведениям Толстого, Чехова, Гоголя, Достоевского. Каково же было их удивление, когда вместо кающихся интеллигентов, Маниловых, Обломовых и т. п. их встретили крепкие мужики, непримиримо настроенные по отношению к оккупантам. Заметим, что, находясь в плену, фельдмаршал Паулюс признавался, что составил свое представление о России и народном характере на основе произведений Достоевского, герои которого воспринимались им как неуравновешенные, неврастенические личности, лишенные воли и не способные к решительному действию. По признанию Паулюса он совсем по-иному отнесся бы к войне с Россией, если бы имел более точное представление об этой стране и ее людях.
Думается, что Солоневич отчасти впадает в противоположную, по отношению к критикуемой им крайности, утверждая, что художественная литература ни в коей мере не является свидетельством реальной жизни. Художественная литература может быть рассмотрена как исторический источник, наряду с другими документами эпохи. Но этот источник весьма и весьма своеобразен, - и с этой точки зрения предостережения Солоневича вполне справедливы. В отличие от ученого, художник имеет право на вымысел, на выражение субъективного взгляда, и более того - именно этот субъективный взгляд автора интересен читателю. Поэтому его наблюдения писателя гораздо "гуще" окрашены "в цвет лорнета наблюдателя", по сравнению со многими другими документами и свидетельствами. Следовательно, относиться к художественной литературе в качестве источника знаний о реальности следует весьма осторожно, и уж во всяком случае, нельзя допускать прямого отождествления литературы с жизнью, рассматривать ее как непосредственное отражение национальной жизни.
К сожалению, взгляд на русскую классическую литературу как на прямой и непосредственный источник информации о российской реальности был закреплен официальной идеологией советского периода. С его позиций изучалась (и продолжает изучаться сегодня) литература в школе, он широко распространен в стране и за рубежом. Думается, его причины заключены НЕ в самой по себе западнической ориентации части российской интеллигенции. Тем более, - НЕ в злом умысле какой-либо группы лиц, стремящихся опорочить Россию, путем интерпретации едва ли не всей русской литературы в качестве злой сатиры на российское общество. Причины его лежат глубже. Они связаны, в частности, с явлением, получившим наименование САКРАЛИЗАЦИИ литературы.
Сакрализация означала установление такого отношения к художественному тексту, которое характерно для отношения к текстам священным. Следовательно, художественный текст неправомерно лишался права на множественность равноправных интерпретаций, а допускал только единственную, которая претендовала стать канонической. Именно такой подход к русской классической литературе был реализован отечественной критикой ХIХ века. Он и лег в основу западного литературного мифа о России. Поэтому прав Елистратов, утверждая, что творцами западного мифа о России "могут выступать (и чаще всего выступают) сами русские интерпретаторы. Западная позиция здесь в известном смысле пассивна: избирается лишь понятное и укладывающееся в намеченную ранее доминанту. Далее процесс мифотворчества практически прекращается: просто под данную схему подгоняется все новый и новый материал."
Западный литературный миф активно эксплуатирует, например, творчество Гоголя. Впрочем, на примере творчества Гоголя можно выявить особенности той интерпретации русской литературы, которая и является предпосылкой литературного мифа о России. Поэтому, обратившись к краткому анализу устоявшейся интерпретации творчества Гоголя, можно выявить характерные черты того, что является предпосылкой мифа, и одновременно, наметить альтернативу.
Литературный миф опирается на заложенную еще Белинским интерпретацию Гоголя исключительно как реалиста и социального сатирика. На неправомерность такой интерпретации мы уже обращали внимание. Современные отечественные литературоведы указывают, что Гоголь в таких произведениях как "Ревизор", "Мертвые души" и ряд других отнюдь не призывал ни к ниспровержению самодержавного общественного строя, как и не стремился дать реалистическую картину российской жизни. Свою задачу он видел в нравственном обличении пороков отдельных лиц, прежде всего, из числа помещиков и государственных чиновников. Сейчас уместно вспомнить об интерпретации творчества Гоголя, данной дореволюционными мыслителями и теми авторами, которые оказались в вынужденной эмиграции после событий 1917 - 1920 гг.
Н. Бердяев, в частности, писал: "Странное и загадочное творчество Гоголя не может быть отнесено к разряду общественной сатиры, изобличающей временные и преходящие пороки дореформенного русского общества... Творчество Гоголя есть художественное откровение зла как начала метафизического и внутреннего, а не зла общественного и внешнего, связанного с политической отсталостью и непросвещенностью." [Бердяев Н. Духи русской революции. В сб. "Из глубины. Сборник статей о русской революции. М. 1991. С.54-55.]
Отметим, что для другого мыслителя - В. Розанова - творчество Гоголя оставалось мучительной загадкой, терзавшей его вплоть до самых последних дней. Однако именно Розанову принадлежит приоритет в пересмотре привычного взгляда на творчество Гоголя. Он, в частности, предпринял попытку проникновения в творческую лабораторию писателя с целью проанализировать процесс создания Гоголем тех жалких или откровенно уродливых персонажей - "ужасных харь и рож", которыми полны его произведения. По Розанову, гоголевский дар состоял в необычайной способности повсюду обнаруживать зло, которое под пером писателя приобретало самые гротескные формы. [См. Розанов В. В. Как произошел тип Акакия Акакиевича. В кн. Розанов В. В. Сочинения. М. 1990.]
Тот факт, что Гоголь именно создавал, КОНСТРУИРОВАЛ своих персонажей, а не списывал их с натуры, подтверждается и его собственным признанием: "Эти ничтожные люди, однако ж, ничуть не портреты с ничтожных людей; напротив, в них собраны черты тех, которые считают себя лучшими других... Тут, кроме моих собственных, есть даже черты многих моих приятелей... Мне потребно было отобрать от всех прекрасных людей, которых я знал, все пошлое и гадкое, которое они захватили нечаянно."[Гоголь Н. В. Духовная проза. М. 1992. С.129.]
Трактуя Гоголя как художника метафизического зла (т. е. так, как предложено Бердяевым в приведенной цитате) читатель не в праве, конечно, заключать, что, если, к примеру, в произведении писателя городничий наделен такими-то отрицательными чертами, - то все или большинство городничих того времени были наделены описанными чертами. Тем более, на основе всего творчества Гоголя он не в праве составить себе образ России едва ли не сплошь заселенной Хлестаковыми, Плюшкиными, Ноздревыми, Собакевичами и т. д. Метафизичность зла означает, что оно изображено в нарочито концентрированном виде, рассмотрено через увеличительное стекло писательского метода. Метафизическое зло не обязательно находится во внутренней связи с той или иной социальной ролью, с общественным устройством, с национальными особенностями. Оно может проявляться в самых разнообразных условиях, в любых социальных, временных и пространственно-географических границах. Если же Гоголь - не более чем обличитель самодержавия и связанных с ним порядков, то как объяснить тот факт, что пьеса "Ревизор" была в числе тех, которые Николай II смотрел весьма охотно и часто? [См. Ферро М. Николай II. М.1991. С.24.]
Интерпретация Гоголя исключительно как социального сатирика и реалиста, на которой основывается литературный миф о России, так или иначе суживает значение его творчества, ограничивая последнее специально российскими рамками. Как художник зла метафизического, зла не только надвременного, но и надпространственного, Гоголь может быть интересен и китайцу и англичанину. В этом унивесализм его творчества, как и творчества других русских писателей-классиков.
Культурный универсализм предполагает не простое воспроизведение своей "родной", хорошо известной действительности, а умение увидеть в ней то, что имеет универсальное, общечеловеческое значение. Тогда художник достигает обращенности к глубинам души человека, где бы, в каких бы социальных условиях он ни жил, к какой бы нации ни принадлежал. Творчество универсально потому, что формирует открытость всему иному, а свое, близкое дает возможность рассматривать как бы с дистанции, не впадая в соблазн примитивного любования им, только потому, что оно свое "родное", но и не выражая рабского согласия признать за ним все мыслимые и немыслимые пороки.
Но что же остается в Гоголе характерно российским, характерно русским - за исключением материала, от которого он, естественно, принужден был отталкиваться? Может быть, к нему относится исключительная острота взгляда, чуткое неприятие зла и несправедливости, отличающие гоголевские произведения, сострадание маленькому человеку при одновременном ощущении возможной агрессивности с его стороны, т. е. все, что придает гоголевским творениям поэтическую трагичность и противоречивость? Во всяком случае, характерное отторжение того, что рассматривается в качестве отрицательного и неприемлегого отчетливо выражено во всей русской классической литературе. При этом ей чуждо низведение высших проявлений духа к низшим, унижающее достоинство личности и подрывающее веру в человека.
Еще одной структурной составляющей западного мифа о России является ПОЛИТИЧЕСКИЙ миф. Как уже отмечалось, его ЯДРО состоит из представления о России как стране внутреннего деспотизма и внешней агрессивности. Устойчивые представления о России как стране политического деспотизма часто связываются с якобы присущей российскому населению склонностью и, даже любви, к несвободе, к рабству. Француз Астольф де Кюстин писал, что "за границей не удивляются уже любви русского народа к своему рабству" и что "весь русский народ, от мала до велика, опьянён своим рабством до потери сознания." [Кюстин А. Россия в 1839году.// Россия первой половины 19 века глазами иностранцев. М.1990. С.510-512.]
Характерно, что западный миф о "естественной склонности" России к деспотизму целиком относит причины этой склонности к внутрироссийским факторам, не придавая значения и, даже не задумываясь над возможностью внешних причин российского деспотизма. И уж конечно в сознание западного человека с трудом укладывается мысль, что Запад сам приложил руку к торжеству столь непривлекательного в его глазах российского деспотизма. Поэтому признания, подобные, сделанному в своё время Тойнби, большая редкость. Тем более оно заслуживает внимания: "Давление Запада на Россию не только оттолкнуло её от Запада; оно оказалось одним из тех тяжелых факторов, что побудили Россию подчиниться... игу коренной власти в Москве, ценой самодержавного правления навязавшей российским землям единство, без которого они не смогли бы выжить. Не случайно, что это новое правление возникло именно в Москве, ибо Москва была форпостом на пути возможной очередной западной агрессии... Вероятно, эта русско-московская традиция была столь же неприятна самим русским, как и их соседям, однако,... русские научились терпеть её,... оттого, без всякого сомнения, что считали её меньшим злом, нежели перспективу быть покоренными агрессивными (западными - В. Ш.) соседями." [Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. М.1995. С. 157-158.]
Думается, что мысль Тойнби следует уточнить и расширить: всякое ответственное государственное руководство В УСЛОВИЯХ ВОЗРАСТАНИЯ ВНЕШНЕЙ ОПАСНОСТИ будет усиливать централизацию власти, принимать меры по повышению обороноспособности, по моральной мобилизации населения к отражению внешней агрессии. И в этом смысле в действиях российского руководства во многих эпизодах российской истории не было и нет ничего "специфически российского", "специфически русского": так бы поступила любая страна, любое государство. Именно это имело место в 1613, в 1812, 1913 - 1914 гг., а также накануне гитлеровской агрессии против СССР, т. е. в 1937 - 1941 гг. И в наши дни, когда высший руководитель США фактически прямо объявляет Россию "врагом номер один", и страны НАТО принимают совершенно конкретные меры, которые нельзя расценить иначе, как недружественные по отношению к России, российскому руководству не остается ничего иного как усиливать контроль за всеми сторонами жизни общества, укреплять обороноспособность и принимать другие меры по подготовке к отражению внешней агрессии.
Резкие суждения, характерные как для западных авторов, так и для ряда отечественных, о якобы неискоренимой тяге России к деспотической организации исторически обусловлены представлениями ХIХ века, в частности, - романтическим представлением о том, что метафизическая сущность Запада и только его, состоит в стремлении к свободе. Начиная с первой трети ХIХ века "различия между Россией и Западом чаще всего обобщенно определялись по Гегелю и Ранке, заявивших, что "история романо-германской Европы была историей свобод". Такая точка зрения оставляла на долю России прозябание в её азиатских степях", - отмечает американский исследователь Мартин Малиа. [Мартин Малиа. Россия и Запад: прошлое и настоящее.//В раздумьях о России. ХIХ век. М.1996. С. 417.]
С появлением и укреплением идущего от Гегеля и ряда других авторов представления о романо-германском мире как единственном бастионе свободы, убеждение в российской любви к состоянию несвободы нашло теоретическую основу и со временем приобрело силу неоспоримого стереотипа. С его позиций Россия, как и другие страны незападного мира, представлялись заведомо не способными породить самостоятельный, не привнесенный, а внутренний импульс к свободе: движение к свободе стало мыслиться не иначе как движение по западному пути. В конце ХХ - начале ХХI вв. Запад во главе с США, опираясь на этот тезис, стал активно насаждать "свободу", часто с применением военной силы, практически по всему миру, словно забыв о том, что к свободе нельзя принудить, - как, например, нельзя принудить к любви.
Отметим, что западный миф в целом, т. е. взятый в единстве его бытовой, литературной и политической составляющих, расцвечен множеством деталей российской истории, вырванных из ее контекста. Так, любой западный студент знает, что Петр Первый любил рвать зубы своим подданным, Иван Грозный убил своего сына (к тому же за неимением более адекватного термина в английском языке "грозный" звучит скорее как "ужасный"), у Екатерины Второй было множество любовников и т. д. Перемешанные со смутными представлениями о российском климате, морозной и снежной зиме, неаккуратностью и необустроенностью российского быта, с представлениями литературного и политического характера о деспотизме, рабстве и т. д., с непонятными для западного человека идеями и образами русского православия, - эти детали способны выстроиться в картину, которую никак не назовешь привлекательной. Она ярко запечатлена в одном из стихотворений И. Бродского. Вслед за Елистратовым приведем это стихотворение, заметив, вместе с тем, что в нем выражен лишь ОДИН ИЗ ПОЛЮСОВ МИФА, о котором идет речь. ЕСТЬ И ДРУГОЙ, ПРОТИВОПОЛОЖНЫЙ - ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ - полюс, о чем мы скажем ниже.

Холуй трясется. Раб хохочет
Палач свою секиру точит.
Тиран кромсает каплуна.
Сверкает зимняя луна.
.................................
Собака лает, ветер носит.
Борис у Глеба в морду просит.
Кружатся пары на балу
В прихожей - куча на полу.

Луна сверкает, зренье муча.
Под ней, как мозг отдельный, туча...
Пускай художник, паразит,
Другой пейзаж изобразит.

Будучи относительно целостной системой, всякий миф, в то же время, противоречив. Он нередко включает в себя противоположные представления, которые в явном виде не вступают в противоречия друг с другом потому, что разнесены по различным частям общей картины, непосредственно не сталкиваются между собой. В западном мифе о России причудливо сочетаются противоположные, оценки, эмоции, мнения: высокомерная снисходительность и уважение, страх и восхищение, подчеркивание слабостей и признание силы, отношение к России как к культурной провинции и осознание всемирного значения её культурных достижений.
В западном мифе о России можно выделить комплекс представлений, вызывающих не отрицательные, а положительные эмоции и даже выражающие восторг западного человека перед российским образом жизни. Они, в частности, выражают тоску человека западного мира по романтике бытия, по карнавальности, необычности, экзотичности.
Российская жизнь разительно отличается от благоустроенной, размеренной, требующей расчета и рациональности жизни на Западе. Чтобы вырваться из плена повседневной размеренности и рутинности, западные люди издавна устраивают карнавалы. Живущий в России в специально устраиваемых карнавалах не нуждается: карнавальна сама жизнь, способная в любой момент принести самые неожиданные сюрпризы. Наблюдая российскую жизнь издалека или во время кратких поездок, западный человек не может не поражаться ее наполненности, странности, разнообразию и непредсказуемости, по сравнению с воспринимаемой им как рутина жизнью собственной. Это способно вызвать нечто, похожее на зависть с известной долей восторга, что порой выражается восклицанием такого рода: "Ах эти русские, как увлекательна их жизнь!"
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован